Поезд

Такси. Успела. У вокзала. Отдышась, в вагон вбежала. Место (вечный жребий мой) – У туалетной проходной. Ну и, как в раскладе карт, По деньгам был взят плацкарт. Мне досталось сбоку место, Супротив солдат сидит, От него несёт так резко – Дембель. Стыдно то судить. В общем, можно понимать: Армия – родная мать?

Огляделась: кто со мною – Четыре средних мужичка. Откровения не скрою: Никто не глянулся пока. В общеньи часто взгляд меняю, И я пока понаблюдаю. Кто, откуда и зачем – Вскоре станет ясно всем.

Что не ведают и боги, Всё расскажут по дороге. Меня давно не удивляет, Как путь попутчиков сближает... Наш поезд тронулся, ну с Богом, Перекрестились на дорогу, И понеслась пути планёрка – Архангельск, мост, Исакогорка, А сколько впереди селений! Их не раз жалел Есенин. Не прошло и полчаса, Как уж завтрак начался.

До Москвы почти что сутки, Можно баловать желудки. И пошли на стол метать, Есть чем время коротать. Вся провизия должна До конца быть съедена. Не таскать же по столице, Стало быть, освободиться.

Мужички, шурша, в пакеты – Там салаты и котлеты. От щедрот так, между делом, Знакомство к дружбе подоспело. – Дорога сутки. Как зовут? – Сергей, в Соломбале живу. – Семён, у Марфиного дома. – Слава, Федя. Теперь знакомы. Откинул Фёдор целлофан – Там дышит паром картофан. Разлившись нежным ароматом, Оживил сидящих рядом.

Складчина пошла живей: Всё на стол и не жалей. Вот в поджарке курьи ножки, Сальца в чесноке к картошке. – Глянь, хозяйка прямо с бочки Положила в путь грибочки. Сейгод было в изобильи, И мы на зиму насолили.

– Огурцов моя сложила, Чтоб с похмелья не знобило. Вчера душевно погуляли – За сутки выхожусь едва ли. Меня с утра всегда трясёт. Кто не пьёт, тому везёт. – У меня с утра скандал, Я с рассветом завалил, Не пойму я этих дам. В крик: «Щетину не добрил!» Как ошпаренный из дома. Ну мегера, ну горгона!

Но в этом был и мне резон – Я заскочил тогда в «Сезон», Купил со зла, конечно, водки, Нежнейшего филе селёдки, В нарезку сыра и колбаски, И вот наш стол уже как в сказке! Ну, у кого какая тара? Не пропадать же яству даром –

Скрепить знакомство за него, Да чтоб в дорожке ничего. И понеслись еду метать. Как на природе – всё под стать! – Ты, Вячеслав, не унывай, Закуски много наливай. Между первой и второй – Промежуток небольшой. Чтоб застолье продолжать, Последнему за ней бежать. – Тебе остатки, слышь, Сергей? – Да не гони ты лошадей.

Своею грымзой дорожу И втихаря свой шнапс держу. – Из кармана пиджака Фляжку извлекла рука. Гордо пробку крутанул, Всем по нормочке булькнул, Крепким огуречком хрустнул. Слюнку я сглотнула грустно –

О, проклятая диета – Мне нельзя ни то, ни это, Я лишь яблоки в дорогу. Не сорвусь, спасибо Богу. Но мужички в четыре глотки Под вторую литру водки Смачно тащатся в пути. Мне б в сканворд хотя б уйти, А не то я не сдержусь И в буфет за всем умчусь. И с кислой миной на лице Глотаю витаминчик це.

Но чем дольше время длится, С голоду желудок злится. Яблок три уже сожрала, Ощущенья счастья мало. У мадам в купе другом Образовался женский дом. Поэстетичней собран стол, И там такой вот коленкор:

Среди пышных трёх мадам Пожилой сидит Адам. По-гусарски на разливе – Ровно всем, душой не кривит. А уж какую там по счёту – Не считаю, не моё там. За столом хмельных джентльменов – Политическая тема. Им какая хоть глава, Всё одно же – неправа! Недовольные властями, Шевелили челюстями,

Ругая матом произвол, Опустошали живо стол. – О, звонит моя родная, Отошла, да понимаю... Люди много наплетут. Нет здесь баб, одни мы тут, Весь вагон из мужиков. Засыпай, приятных снов!..

Я когда в моря ходил, Столько в жизни начудил – Снимал в любом морском порту За бабки всяку красоту. Раз я с рейса – там гулянки По гостям, друзьям и пьянки. Жена с работы, я в постели... Сирены тише бы ревели: «Откуда голая здесь баба?» Подложила, змея, рада! Девка в хлам и где бельё? Не помню, как я снял её.

Чтоб уладить тот скандал, Вдвоём за дверь её толкал. Жена включила «пилораму», Оповестила тёщу, маму, В трубку всем друзьям кричала. Сдал заначку – замолчала. – О, напомнил, я когда-то Был в борделе в Эмиратах.

Заплатил и секса жду – Познать туземную звезду. Вдруг приходит ко мне диво – Вспомнить страшно и стыдливо. И с акцентом русским звуком Оплаченная молвит сука: – Как я русских ненавижу, Ждут, когда я всё оближу, То ли дело гость араб – Не снял халат, уже всё, рад. А у вас одни расспросы, Забыли, что пришли матросить.

Дверь открылась. Два амбала С меня стащили покрывало, Показывают финиш-тайм, Не получил за бабки кайф. Слышу, дамы о другом: Как обустроить лучше дом И как прекрасны мужики Чужие и не слизняки.

Какие тряпки нынче в моде, Крема, что, мол, морщины сводят. Про весь богемный кавардак – Кто с кем, за что, почём и как. Про все диеты, похуданья. И принялись за обжиранья. Дед Адам «леща» кидает: «Мало тела не бывает...» Сам игривисто мигает, Водку щедро разливает – Не своё, чего не лить? Дамы знают, сколько пить.

У джентльменов той порой Водка, пиво – всё рекой. И разговор пошёл другой, На сексуальный беспокой: – Я приглядел, там дамы есть, Не подведём гусаров честь. Искуситель – женский смех Пробудил мужчин на грех.

Два ручья, журча как в реку, Слились бурно два отсека. Причина вроде бы проста – Не поиграть ли в дурака? А там и дружненько пивка, К нему и водка так сладка... Вот уже банкет в разгаре, Откровенья, трали-вали. Лишь дед Адам стал не у дела, Мол, посплю – устало тело. Был и он когда-то молод, Притупился к сексу голод,

И лишь словами, мол, не прочь Любой жаждущей помочь. Глазками по тёткам гладит, Но душа с телом не ладит. Вскоре тихо засопел, Тут и дембель мой поспел. «Боже, ну держись, родной». Еле тёплый, но живой.

В талии слегка ломаясь, Стель-постельку расправлял, Смякнув, долго мотыляясь, Он на полочку слинял. Тебя, касатик, понимаю, Ну с кем, родимый, не бывает – Оторвался от приказов, До всего дорвался сразу. Пусть хоть все в огне столицы, Дембель, грех здесь не напиться. Колыбель колёс сильна, Весь вагон в объятьях сна.

Ну а мне куда деваться? Притворилась, надо спать. Слышу: стали вплоть общаться, Эротично так дышать. Эх, проклятая диета, Стрезва не понять всё это. Отвернулась, но не спится... Поезд знай в столицу мчится,

Время, видимо, пришло – Жаворонка развезло. Под ритмичный звук колёс Попадаю в царство грёз. Но не спится натощак, Где смеются и трещат, Когда под носом дверь открыта, Вонь туалетного корыта, Всё вперемешку с перегаром. Зато плацкарт – почти что даром. Но стучащего дверями Покрыла грубо бы дюлями.

Очнулась – Вологда, стоянка. Уже утихла давно пьянка, По полкам, видно, разошлись И трелью сна все залились. Среди трёхночной тишины Любые шорохи слышны. В тамбуре щебечет кто-то. Помню, через два пролёта

Парочка сидела скромно. Молодость. Здесь всё законно. Их муры, шаркая ногами, Прервал курильщик дядя Ваня. Днём сто раз прошёлся мимо, Ну, скелет уже голимый, Ходячий Беломор-канал. В вагоне ж храповый вокал. Как по долинам и по взгорьям. Основное поголовье – Тихо, как вступленье сапом, Ну а форте трое храпом.

И сильней те пассажиры, Кто поел сегодня жирно. Кто-то текстом очень ясно Каждый час кричит ужасно. Трубой с гортанной глубины Кошмары видит, а не сны. И раздаётся его вой Тяжёлым басом: «Бог ты мой!»

Поезд тронулся – и в путь, Как же хочется уснуть. Включил, родимый, колыбель, Я до утра просплю теперь. Утро. Очередь умыться. Как в дороге мнутся лица! Ну а сбоку персонажи – Кто ужасней, кто погаже. Зато дамы как артистки, Будто и не пили виски. Контур губ, грим, яркость глаз Подведены в столь ранний час.

Запах пищи с сонных тел – Гуччи просто б офигел! Ну а как уж прёт от ног – Скунс здесь просто б занемог! Всю вонизму прикрывая, Себя парфюмом поливая, Нравится тебе иль нет, Сотни фирм – в один букет.

Если нюхать, то своё. Общак, вагонное житьё. Мужички сидят все квёло, От вчерашнего хреново. – Ой, братки, сейчас бы пива, Чтоб не выглядеть так криво, Да поправить бы головку, А то мутно и неловко. Где же официант с буфета, Вчера шустрил, сегодня – где ты?» Дверь раскрылась нараспашку: – Пиво, соки и фисташки!

Гад, помнит, где был выпивон, Наварчик не пропустит он. Сам вчера их нагружал, А сегодня прибежал. Вот уж истинный психолог, Исцелитель, похметолог. Да, друг не тот, кто вам налил, А кто с утра опохмелил.

На перегар да ещё пиво – Запашок сравнить стыдливо. Мой нос растроенно страдает, Там кто-то яйца доедает. Ну, спасибо тем, кто режет Огуречик с утра свежий. Лишь учуешь запах этот, Попадаешь словно в лето. Аромат кофейной гущи Оживляет день грядущий. Все собрались, вот Мытищи, Отстучали больше тыщи.

До конца минуток двадцать, На перрон и разбегаться. О, желанная столица! Как легко в ней раствориться, Всё успеть бы провернуть, Вечером – в обратный путь. Здравствуй, Родины столица! Вроде Русь – чужие лица.

Я в такси – и там акцент. Вот тебе российский центр! Кто в такси, а кто на рынке, Кто-то властвует в глубинке. На экран смешно смотреть – Там нерусских будет треть. Одной ногою попадут, Зацепятся – родня вся тут. Это русский наш Иван На диване вдупель пьян, Бесполезный и простой. На руку толпы запой –

Пропили и прозевали, А евреи – те не спали, Знают, в чём в России власть, Уж давно она спилась. И орда нам не страшна, Сдохнем с водки и вина. Я спешу, зовут дела, Отдоила как могла.

И теперь я точно знаю, Почему ты дорогая – Поколесить, так есть места, Где освежилась красота, Купола сияют ярко, Мэру средств на то не жалко. Для души готов приют, Грешного в мольбе не бьют. Под модерн подвёл Тверскую, Я люблю Москву такую. Да, Лужков не зря сидит, За столицею следит.

Думает он о Москве, Мы ж, окраина, в дерьме. Знать, с Архангельска налоги Все по Северной дороге Пробежали мой же путь, Но назад их не вернуть. Как уж было по старинке – Всё до капельки с глубинки,

Чтоб жировать глава могла С периферийного бабла. Вечер. Жду домой состава. О безглазая управа, К вам бомжей бы всех под нос. Ну а с них короткий спрос – На работу и кормёжка, Ночлег и строгости немножко, Каждому, мол, по труду, Прочерк к вашему стыду. Видно, это чей-то хлеб, Раз крышуют этот хлев.

А теперь о челноках – Тут уже не в двух строках. Страшно, как таскают бабы. Я сменить бы слово рада, Но меня так поразила Их напористая сила. Где их только не имеют – Такси, менты на грузовой,

На перрон и то сумели ОМОН поставить смотровой. Тот, конечно, ждёт на лапу, И наглеет проводник, Каждый хочет что-то схапать, А челнок как бы должник. А как билеты дорожают! Китайцы медленней рожают. Где же добрые законы Малый бизнес сохранять? Нет, везде одни препоны, И их буйства не унять.

Челночат люди от нужды, Сменив привычные труды. Фабрики позакрывали, А взамен ничто не дали. Уволенные в никуда, По всей стране эта беда – Брошенные в омут жизни. Спасибо матери Отчизне.

Диспетчер сделал объявленье. Народ – в активное движенье. В Архангельск. Поезд. Третий путь. Ну, доберёмся как-нибудь. Тележек с сумками стена, Лишь я порожняком одна. В вагон. Колёса по ногам. К окну прижалась. Шум и гам. Не узнаю приличных дам – Готовы съездить по мозгам. И льётся злобный гневный мат, Молчи, а то не будешь рад.

Баулы хватко разместив, На стол достав аперитив, Чтоб злополучный стресс снимать И из пакетов вынимать Теперь столичную еду. Здесь свой паёк и я введу, Гордясь, что я не на диете, С улыбкой шарила в пакете.

Кура с грильим ароматом, Видов несколько салатов, Спаржа, папоротник, свёкла – Выглядит наш стол не блёкло. – У меня коктейль из дыни. Как, простите, ваше имя? – Оля. Ира. Валя. Надя. Не для пьянки, стресс чтоб сгладить, Ира – пива чуть для сна, Оля – сухонького малость, Перекусила и сама. Увела всех в сон усталость.

Утро. Нежатся девчонки. Север, ледяной рассвет, Ели, снежные сосёнки, Лес – конца и края нет. О мой край, забытый Богом! Сутки путь – одна тайга, Редко избы под сугробом, И опять снега, снега...

Говорят, что лес – богатство, Что ж в такой мы нищете? Непростительное гадство – Богатеют, да не те. А ещё в глазах ломота От белёсого болота. Что-то злая я с утра От бесхозного добра. Шорох, ожили соседки, Где ещё поспишь так крепко? Дома бы с утра плита Да другая суета.

Ну а тут курорт сплошной, Как в законный выходной. Утро, всё немногословно, Всё спокойно, тихо, ровно, Кто-то вспомнил про семью, Эту тему я люблю. Дорога – судеб перекрёсток, Всё откровенно, и всё просто,

И исповедь со всех сторон Переполняет наш вагон. Вкушая кофе с шоколадом, Была подъёму соней рада. Я удивляюсь, как всегда, Сближает общая еда. – Мой, наверно, уже в садик Дочь повёл, – сказала Надя, – И в гараж – чинить «кадет», Толку от ремонта нет. Вечером весь во хмелю Будет лезть: «Тебя люблю».

Стыдно мне, уже тошнит За его ханыжный вид. Иногда пройдёт мужик, Так и высунешь язык – Галстук, фирменный парфюм, По каталогу костюм. А у моего хмыря Всё накуплено зазря.

Зенки к вечеру зальёт, Хрен куда со мной пойдёт, А лечиться, гад, не хочет, Всё мне голову морочит. Поутру /Accent твердит: «Сдаюсь», Вечер – вдрызг. Помрёт, боюсь. Утром, словно верный пёс, Пятки мне лизать готов. Посмотрю, ну жаль до слёз. Соберусь, уйду без слов. – А я, девоньки, слыхала, Как одну так пьянь достала,

Ну каждый вечер никакой Возвращался он домой. Она с него всю вонь смывала, Одежды чисты надевала, А наутро стол с похмельем. Но змей не помнил обхожденья, Где был, и с кем набрался, И как в постели оказался.

Размякнет, словно мокрый пень, К утру – как не был прошлый день. Раз башку ему помыла Да со зла её побрила. Утро, стол, похмелка ждёт, А мужик как заорёт: Кто, и где, и чем, когда? Ну не помнит, вот беда. Так хватил его Кондрат, Что и сам себе не рад. А жена: «Я ошалела, Вчера к двери подлетела,

Может быть, тебя менты? Ты ж по пьяни весь в понты. Весь в порезах, брили злобно. Стиль “под шарик” – нынче модно, Окультуришь у Юрка, А пока рвани пивка, Да ушички – день взбодрить». Кого теперь благодарить...

Ни глотка уж десять лет, Горя пьянки в доме нет. – У меня проблема хуже, Я – в Москву, соседка – тут же. Меня тоньше, рожа – ужас, Сиськи – спаниеля уши, Она их в трубочку закрутит, «Анжеликою» прижмёт, Всё навыкат. Меня мутит. Чем же, гадина, берёт? С ней общенья избегаю, Я – в столицу, она – к нам.

Своего я заедаю: Перед соседями, мол, срам. В ногах свечку не держала, Стало быть, не доказала. Такая у меня фигня, Достали сплетни, болтовня, Фальшь и лживая неверность. Перебесятся, наверно.

А с другой уж стороны, Так гуляет полстраны. На развод лишь соберусь – Сразу же ему сгожусь. Самый нужный первый друг – Впрямь бюро добрых услуг. Пыль в глаза мне напускает, Сладка ложь, а сердце тает. И болезненно вздыхает: – Жизнь есть жизнь, у всех бывает. Пусть гулял бы – не проблема, Мавр-ревнивец – это тема.

Задержалась в магазине – Тварь и сука я отныне. Было, распускал и руки, Я скрывала эти муки, И ножи в меня метались, Развестись и мы пытались, Да детишек общих жалко. Я, девчонки, соломбалка,

Наш район, куда ни глянь, – Дебоширы да и пьянь. Знаю, что другие хуже, Поздно, глупо менять мужа. Он в работе – идеал, Всё умеет, Бог тут дал Ему руки золотые. Прощаю все его пустые Неверья, и его психоз, И дикость из сплошных угроз. Ревность – жуткая любовь, Не шути, не голословь.

Так осторожно и живу, Дурой у подруг слыву. – Все мы дуры, нет совета, – Завздыхала тихо Света, – – Мой, девчонки, дико жаден, Но судьбою, видно, даден, Чтобы хлеб домой купить, Ноги может все убить.

За копейку, но найдёт Подешевле – и цветёт. И об этом целый вечер. Экономный, мне не легче – Всю халяву тащит в дом, Надоел бардак кругом, Разбираю вечный склад, Ну а он, как Плюшкин, рад. Если с ним с друзьями в баре – Мол, не пью, не ем, гутарит. Отвернись, так он втихую Всё сметёт, а я психую.

Знают все вокруг друзья, Что расплачиваюсь я. Всех мечтает поиметь, Я люблю – и мне терпеть. Много плюсов я в нём вижу, Эту жадность ненавижу, Хозяйственностью окрестила, Так полегче. И простила.

– У меня, – сказала Оля, – Мот страшнейший – это горе. Он не жмот, он чёрт, игрок, Лучше б в дом, в семью и впрок. Нет зарплаты, нет подспорья. Ох, была бы моя воля, Автоматы все бы в кучу, Как бы в семьях стало лучше! Пьяный, злой и без рубля, Ценность игры – не семья. Зашивала, умоляла, У знахарок колдовала,

Смирный только до зарплаты, Чуть копейка – в автоматы. Сам себе потом не рад, Вот такой семьи расклад. Продавалось всё из дома... – Ой, девчонки, всё знакомо, Я попалась всех уж хуже – С наркоманом жила мужем.

Пока ухаживал, скрывал, А как женился, наплевал На дочку, да и на меня, Такая мутная фигня! Мы с ним расстались навсегда. Темнил, дремучая тайга, Не знаю, где он, может, жив, А может, там давно лежит. Чихать, уж больше не тревожит, Может, Бог и мне поможет Найти верного дружка, Замуж не хочу пока.

– Услышав ваши передряги, Атрофировались тяги. Я прислушалась ко всем, Ну а мне делиться чем? Не пропойца, не убийца, Вроде и не кровопийца, Но не бабник, так, глядун, Но в семью он не таскун.

Я как при том при чемодане: Я домой – он на диване, Я из дома – он уж спит. У нас идиллия царит. Вместе столько, да и всяк, Верю в свой счастливый брак. Как послушаю их всех, Мне и жаловаться грех... Плесецкая, чуть-чуть осталось. – Несут морошку, возьму малость, Она в леченьи перспективна. – Здесь космодром – радиоактивна.

Терпи, там Обозерка будет – Дешевле и щедрее люди. Поезд медленно пошёл Ближе к дому. Хорошо. Поговорили, подремали, На часик в Обозерке встали. Мужик морошку предлагает, Её свойства воспевает.

Мол, северная облепиха – От всего. И цену тихо, Мол, трёхлитровка просто даром, Не открывайте сразу тару, Её я крепко завязал. И убежал, лишь деньги взял. С других вагонов пассажиры Всё скупили, что там было. Внесла в купе. Девчонки, к чаю Полезна, щедро угощаю! Открыла. Углубилась ложка – Закончилась вверху морошка,

Внутри лежит... презерватив. Пропал, конечно, аппетит. Как догадался прохиндей Так обдурить простых людей – Налил водицы литра два. Далеко пойдёт молва, Как дурят наш народ морошкой: Внутри вода, ягод немножко,

Их по стенкам раскатали, В шар – воды и нам продали. То, девчонки, не обман, Нечем здесь кормить карман, В городах дурят сильней. И пошёл расклад идей, И посыпались названья, Банковские истязанья: Кто в «Восточном» утонул, Кто «Стандарт» весь проклянул. Мой сосед, что тихо жил, Туда квартиру заложил.

Думал в бизнесе подняться, Взял, чтоб в деле развиваться На указанный процент, Не заметил он акцент. Совестливый был мужик, На помойке так и сник. – Я связалась с «Эльдорадо», Покупала, была рада,

Я ещё не рассчиталась, Моя техника сломалась. Вот сужусь, себе дороже. – Я на них попалась тоже. «Эльдорадо», «Эльдорадо» Поиметь народец рады. – Ой, девчонки, в самом деле Штрафы, пени надоели. За грошовые долги За границу – ни ноги. Приставы, арест счетов – Всё для нас, для простаков.

А попробуй заболей – На лекарства не жалей, А бесплатно, все видали, – Обелиски и скрижали. Никому мы не нужны Без предъявленной казны. Да и за бабки всё бывает, Гиппократ здесь отдыхает.

Не о всех сказала Света. Папа жив седьмое лето. Возвратили. Был инфаркт. В Архангельске, уж это факт, Кардиология сильна, За помощь помилей цена. За успех не грех чуть брать, Меньше будут умирать. Безвозмездность тоже есть, Случаев не перечесть. Гиппократы помогают, И больные выживают.

Наступила тишина, Но мобилей сеть сильна. – Да, любимый, всё отлично, Да, опять мешков прилично, Ты к платформе подходи, Хватай груз и не нуди. – Что, опять запил, зараза? Ну не встретил, гад, ни разу,

Для кого рву жилы я? Вновь нажрался как свинья. – Да перестань ты ревновать, Вагон женщин, не с кем спать, Даже тётка – проводница. Хватит надо мной глумиться. Коль не веришь, приезжай И в Архангельске встречай, Мы уж по мосту стучим. Ну, козёл, неизлечим. Раскраснелась Ира в злости: – Мне ту сумочку подбросьте. Сам-то так бы потаскался, С ревностью бы вмиг расстался. Мавр и злыдень, два в одном... Вон мелькнул свекровин дом, 86 Мы уж по мосту стучим. Ну, козёл, неизлечим. Раскраснелась Ира в злости: – Мне ту сумочку подбросьте. Сам-то так бы потаскался, С ревностью бы вмиг расстался. Мавр и злыдень, два в одном ... Вон мелькнул свекровин дом,

Стало быть, уже вокзал, Вот и грузчик подбежал, Свету быстро погрузили, Только Наденьку забыли. Ревнивец Иру не нахвалит, Без мужей лишь Оля с Валей. Я смотрю девчонкам вслед, Вот он путь... Он был – и нет...